?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Мой дед, 26 г.р., мамин отец, прилетел на выходные, воспользовавшись бесплатным предложением для ветеранов войны, в полном уме и здравии, поведал нашим сыновьям то, что я , наверное, слышал, но мог забыть, в конце сказав "вот и вся моя жизнь", правнукам, внукам и потомкам, мне и тебе
Тебе, Жанна, сестра моя, в далекий северный город то, что может, уже и не услышим
опять убеждаюсь, что в этой стране НЕ ЖИЗНИ А СУДЬБЫ
для потомков и истории


Подойдя, Богдан с детской искренностью заявил: «Тимур, ты видал, сколько у МОЕГО деда медалей?». 
Мы отправились в Комсомольск. Отловив Тимура и Богдана, я сказал: «Этот человек – твой прадед. Он уже живая легенда. Он памятник совсем другой эпохи. Когда-нибудь, лет ч-з 40, ты будешь вспоминать, что когда-то, кажется в начале 2000-х, приезжал в Комсомольск тот дед из г. Ярцево и рассказывал, что было за 100 лет назад, а может и раньше…». Тимур напряжённо кивнул, мы сидели у огня, был солнечный день.
Дед рассказывает:


Прадед мой, Петр Афанасьевич прожил 116 лет, умер в 38 г. Да и дед, Сергей Петрович, был долгожителем, прожил 98 лет. Что интересно, я был единственный сын в семье, были сёстры Валя и .., отец мой был одним сыном, 2х сестёр его звали Фрося и Стёпа и они вышли замуж за 2-х братьев в соседнем (возле Духощины) селе. Но и дед был единственным мальчиком, и когда-то давно говорил мне маленькому: «на тебе то род наш и прервется, вот увидишь» Видимо девок всегда в семье много было. А вообще род берет имя от Емели, (Омели Омельяновича), бывшего где-то когда-то барским садовником. Так получилось имя Емельян Емельянов. Что-то и рассказывал дед, но

Никак стране не даётся покоя. Проходит несколько лет – и снова беда. Родился в 26 году, прошло всего несколько лет и родителей, которые были мелкими служащими, сократили. Сокращали людей с должностей по всей стране. В стране начинался голод. Отец завербовался в Сибирь рабочим. Так мы попали в иркутскую область. Ч-з некоторое время и мать устроилась работать (уборщицей, кажется). В 37г отца забрали.  Больше мы его не видел


Спустя много лет ко мне в Ярцево однажды приезжал человек, поздоровался, спросил кто такие, я его впустил, и он рассказал мне, что составил когда-то ложный донос на отца и теперь очень винится этим и приехал ко мне, сыну, просить прощения. Я выслушал, вышел, и больше не входил на кухню. Валентина, вероятно, тоже молчала с этим человеком. Тот посидел немного, помялся, попрощался и ушел. Я не хотел видеть этого человека.

Стоит сказать, однако, что правительственный террор того времени имел 2 стороны. На момент, когда мы поселились в Усолье, центральная власть ещё не особо навела порядок в Сибири. В области хозяйничали различные воровские шайки и банды переходного послереволюционного времени. Как в последствии стало известно, из Москвы прибыла небольшая группа офицеров. И резко преступников не стало. Но не было и судов. Командированные побыли около года, и отъехали. Преступности в городе не было больше вообще никогда. Можно было гулять спокойно ночью, или оставлять свои вещи в любом месте.

Немногое помню, но стало понятно, что прокормиться мы не можем. Единственное, что начиналось лето и нас с сестрой отправили на все лето в подростковые лагеря. Тут пришла весть, что отцовская сестра (Галина?) овдовела и живет одна без детей, хозяйство есть, а именно: куры корова и свиньи, что по тем временам считалось уже вообще богатство. Так мы попали в Гришино.

Село было успевающим. Специализировалось на  высококачественном льне. Я помню, как целый вагон обработанного льна отправляли к некоему заказчику в Бельгию. Председатель был очень толковый и справедливый, а также сильно усовершенствовал колхоз в индустриальном плане. Например, приобретал оборудование, в т.ч. импортное, для обработки волокна.

Но недолго продолжалось спокойствие, началась война. Область почти сразу попала под удар, и мы не успели выехать из под оккупации. Мне было 14 лет. Мужчины и молодёжь, те, что остались в деревне, собрались в группу, взяли оружие у кого какое было, и ушли в лес партизанить. Было их около 40 человек. Однажды ночью к нам, к тетке, попросились переночевать 2  молодых брата, партизаны. Утром ушли. Позже мы видели их повешенными. О деятельности партизанов было далеко слышно и они наносили ощутимый вред противнику, исвестно что пустили под откос несколько поездов. Против них была организована сильная поисковая работа. Известно, что в живых к моменту отступления немцев осталось лишь 6 человек. Дожил ли кто-то до конца войны – не знаю.

Нас, подростков и женщин, немцы собрали в группы и определили к рытью окопов и подобным работам. Россия оборонялась ожесточенно. Несмотря на переменный успех на прочих направлениях, у нас к концу 42 г  фронт подступил очень близко. Людей собрали в колонны и погнали по дорогам в Германию или в тылы. В первую же ночь, когда нас загнали в конюшню на ночлег, мы подкопали дощатую стену и сбежали с одним подростком. Сбежали ли другие, мне неизвестно. По лесам вдоль дорог я добрался до Гришино. Здесь я увидел, как немцы, отступая, поджигают деревню. Затаившись в оврагах, я случайно обнаружил Валю, мою сестру. Она сказала, что сбежала, а маму и младшую сестру угнали в плен. Переночевали мы в овраге, а когда вышли утром, оказалось, что больше не было ничего. Сгорело всё.  Зато ч-з какое-то время мы увидели первые приближающиеся части русских.

Когда часть достаточно расположилась на местности, я, набравшись смелости, пошел просить еду. Женщина у полевой кухни дала котелок супа, и услышав, что мне нужно 2 ложки, попросила прийти. Поев, мы пришли к нашим, и женщина сообщила, что они нуждаются в работниках. Вале было 18 лет, мне 16. Так Валя отправилась в госпиталь, а меня, посовещавшись, опредилили в обоз. Я ухаживал за лошадьми, выполнял хозяйственные работы. Люди, работавшие вокруг, работали просто за еду. И это нормально. Ни у кого и мысли не было, что нужно иначе. Время было очень тяжелое.

Наш обоз водил караваны к передовой с едой и боеприпасами, забирая оттуда раненых. Однажды мы шли по местности, над которой возвышалась невдалеке башня. Оказалось так, что там сидел немецкий наводчик и нас накрыли артиллерией. Бомбили очень точно. Из 20 человек в живых осталось 6 и пара лошадей. Меня поранило сильно, но неопасно. Некоторое время я пробыл в госпитале. Из госпиталя я направился снова в свою часть, где проработал немного и в июле 43 г отправился на призывной пункт (каж. В Орше).
Приехали купцы. Я был очень мал весом и ростом 157. Солдат было мало и я полне подошел для МВД (НКВД). Так я был зачислен в армию. Было неполных 18 лет.


Мы сопровождали вагоны на своем участке ответственности, передавая их опломбированными и под расписку следующей команде охранников. Однажды нас не сменили на конечной станции, и поэтому мы отправились далее охранять поезд. Я помню, что, выйдя на тормозную площадку заднего вагона, встретил там капитана и проводника. Они сидели, облокотившись на стенку вагона. Я устроился в углу площадки, уже непосредственно над рельсами, и дремал. Очнулся я много позже. Оказалось, что наш состав разбомбили, попутчики мои сразу погибли, а меня спасло то, что выкинуло первой волной под откос. Дело было в Восточной Пруссии.

Видимых повреждений не было, и из госпиталя меня направили в часть. Однако оказалось, что я не годен к службе. Контузия была очень сильной и постепенно я слабел. Мог заснуть во время еды и на ходу, задумавшись обмочиться, забыть что-либо. Меня перевели на хозяйственную, женскую работу, но постепенно я не мог уже справляться и с ней. Однажды к нам в часть по каким-то делам прибыл некий лейтенант. Я как раз был дневальным. Видно это судьба.

Лейтенант кивнул на честь, задержался немного, и внимательно посмотрев, сказал: «ты умираешь, парень». Сделав дела, лейтенант договорился о переводе меня в свою часть. Там сообщил: «если хочешь жить, напиши мне расписку, что согласен на риск». Так я написал расписку, что принимаю лечение мышьяком. Каждый день лейтенант давал мне дозу, постепенно повышая её. На 14-й день мня охватила сильная ломота, я никак не мог заснуть. Было ощущение, что нужно потянуться, распрямиться, вытянуться. Утром я сообщил об этом командиру, он сильно обрадовался, и сказал, что вероятно, я буду жить. Последующие дни он давал мне дозы, постепенно понижая их.

Меня определили сначала на легкие работы, потом на конюшню, потом на более тяжелые физические работы, постепенно увеличивая нагрузку. Я выздоравливал. К этому времени закончилась война. Лейтенант определил меня в «роту тылового обслуживания». Так называлось подразделение НКВД, боровшееся с диверсантами. Мы располагались в Орше.

Командир тренировал нас очень сильно. Утро начиналось с турника и почти весь день продолжалось марш-бросками. Лейтенант очень радовался, когда у нас болели мышцы, и в такие моменты загонял нас на турники и брусья. Днём и ночью. За короткое время я стал абсолютно здоров, мог подтянуться более 20 раз и бежать 50 км. Кроме этого, оказалось, что я немного начинаю расти. Юность, задержанная голодом и войной, восполняла своё.

Нас посылали на Украину к бандеровцам, к «лесным братьям» в Литву, и в аулы Чечни. Стрелять в сепаратистов нам запрещалось. В крайнем случае ранить, но обязательно брать живыми. Так погибло много наших. «Лесные братья» в Литве строили хитрые хорошо замаскированные подземные жилища. Возможно они могли бы так держаться много лет. Отношение населения к нам и к ним было разное, далеко не только как к оккупантам против освободителей, зачастую и наоборот.

Запомнилось, что особо жестокими были партизаны Украины. Однажды я был в хате женщины, муж которой был бойцом Красной Армии. Женщина лежала с вспоротым животом и вырезанными грудями. Рядом была зарезана дочь, девочка лет 12. Также был труп младенца, года 1.5. Его взяли за ноги и разбили голову о глиняную печь. Бандеровцы мстили своим. Однажды мы зашли на проверку в отдаленную хату. Хозяйка сказала, что никого нет, осматривать не стали. Сержант присел за стол, разговаривать с женщиной, мы, 4 человека, сидели у дверей. Неожиданно из-за занавески прямо в прихожей выскочил человек и с размаху вышиб своим телом окно. Я увидел, как по полу катится граната. Я схватил её и постарался бросить в то же самое окно. Раздался взрыв. Мне сильно поранило руку, но осколками посекло и зад бандеровца. Мы забрали его с собой.

В Чечне мы проводили выселение народа. Забирали из аулов и сёл, грузили на поезда, ловили тех, кто с оружием ушел в горы. Однажды поступила ориентировка, что где-то находится некая вооруженная группа, её нужно заблокировать. Мы отправились на перевал Тебуло. Снаряжение наше было легкое, летнее, главным образом потому, что горное обмундирование не успело ещё подойти. Мы заняли позицию на перевале и стали ждать. На третий день пошел очень плотный снег. Ещё три дня мы сидели. Запасы были на исходе, снег продолжался, стало понятно, что обеспечение к нам не сможет прийти. Пришел приказ уходить. Мы выходили 14 дней. Из 30 человек остались в живых 7. Главным образом из-за лавины, которая накрыла половину людей и меня в т.ч., протащив метров 800 вниз, хотя и не поломав. Около суток я ждал пока оставшиеся спустятся на мой уровень, чтобы присоединиться к ним, и в это время, двигаясь менее, чем обычно, обморозил ноги. Однако идти я мог. Селений не было, местность была абсолютно пустынной, огня у нас не было, все 14 дней мы не ели. Обувь уже пришла в негодность, и мы делали обувь из собственной одежды. Только когда мы вброд перешли Аргун, нам встретилась наша разведка. Они искали нас. В госпитале я отказался под расписку от ампутации пальцев, о чем вовсе не сожалею, хотя и болели ноги долго, да и не чувствую теперь уже пальцев. Обморожены были все, и некоторые ребята вернулись домой без ног или пальцев рук. Нас отправили в Оршу.

Ч-з некоторое время всё тот же наш лейтенант предложил мне пройти обучение в военно-морском училище на инженера. Я отправился в Ленинград. Обучение было исключительно качественным. День были лекции или занятия по какой-либо тематике, а следующий день или вторую половину дня мы проводили на заводах, постигая и участвуя в том, что только что изучили. Так прошло 9 (18?) месяцев.

Однажды меня вызвал особист. Перед ним лежало моё личное дело. Он угрожающе стал спрашивать, как я попал сюда. Я отвечал, что меня распределили. Он стал орать, что сыну врага народа не место в этой жизни. Я отвечал «я солдат, и отправляюсь туда, куда мне приказывают». В общем, меня исключили. Я вернулся в часть. Послужив ещё некоторое время, демобилизовался. Был 1948-й год.

Я устроился на вновь открывшийся машиностроительный завод в г. Ярцево разнорабочим. Однажды я проходил мимо высокого дощатого ангара, стоявшего посреди заводского двора. Ворота были приоткрыты и внутри я увидел лопатки турбины. Было любопытно и я зашел внутрь. Поздоровался со стоявшим там человеком и рассматривал объект. Мужчина спросил «Что, тебе интересно? ты хоть знаешь, на что смотришь?» «На диск Кертиса», ответил я. Мужчина взволновался, и стал спрашивать, откуда я могу это знать, и что я знаю ещё. Я отвечал, что немножко пришлось поучиться и представляю, как это работает. Человек спросил мою фамилию и мы попрощались.

На следующее утро меня вызвал директор завода. Спросил, откуда я знаю Можайского (кажется). Я отвечал, что не знаю такого человека.  «А почему тогда Можайский, инженер из Москвы знает тебя?» Я не знал в чем дело. Директор повертел, личное дело и отправил меня в некий кабинет. Там я увидел вчерашнего мужчину. Это был инженер Можайский. Он пригласил меня в свою бригаду, где было ещё несколько человек с техническим образованием и несколько рабочих. Благодаря знаниям я руководил своей сменой, считаясь за инженера. Так мы стали строить ГРЭС. Мы восстановили и запустили эту турбину, а потом наладили ещё несколько трофейных и новых. Так прошел год.

Когда дело было сделано, мне было нечем заняться, и я уволился. В Ярцеве я нанялся на текстильную фабрику, где и проработал станочником, а потом мастером, 47 лет.




Comments

( 2 comments — Leave a comment )
pol_ylibki
Mar. 5th, 2013 07:29 am (UTC)
Евгений, писать таким шрифтом это издевательство:) и захочешь - не прочтешь:)
vkus_vody
Mar. 5th, 2013 08:13 am (UTC)
эт наверное когда стиль журнала меняешь, меняется и шрифт? запись старая, сейчас поправлю
( 2 comments — Leave a comment )